ЦЕНТР

Обратный переход был безболезненным, даже неприятным своей легкостью. Только что я стоял с ножом над телом хозяина - и нате вам, уже комната в стиле биопластового пейзажа. В полиморфном кресле устроился доктор, как его... кажется Месснер.

- Ну, поздравляю с возвращением. С первым заданием справились на отлично.

Он просто сиял улыбкой. Мне же было вовсе не так радостно.

- Вы уверены, что я справился? - у меня перед глазами возник каменный пол и лужа крови. От запаха крови перехватило дыхание. Меня вдруг замутило, свет плавно стал меркнуть, перед глазами закрутились черные мухи.

- Коллапс... - услышал я как сквозь вату женский голос.

- Не вовремя выдернули, сразу после убийства.

В нос удушливо ударило нашатырем. Я открыл глаза.

- Не вставайте, - Месснер присел ко мне на край кровати, - сейчас я Вас кое с кем познакомлю. А то ведь совесть замучает...

Я увидел за спиной доктора высокого блондина в модных очках - золотые тонкие дужки, голубоватый хрусталь стекол. Очки себе могли позволить только очень богатые люди, а такие, верно стоили дороже самого роскошного автомобиля.

- Знакомьтесь - невинно убиенный Вами хозяин гладиаторской гимнасии...

И блондин этот лезет вперед, лапу свою протягивает. Тут у меня опять что-то вроде обморока произошло. Очнулся я с ободранными кулаками. Блондин забился в угол, из носа у него капали алые капли на белую рубашку, очки треснули и перексились на покревевшем лице. Доктор и медсестра держали меня за руки.

- Сука... - хрипло выплюнул я, - убью!

- Встреча оказалось черезчур бурной, - казалось, Месснера ситуация развесилила.

Блондин на четвереньках пополз к двери. Я, задыхаясь, снова опустился на кровать. Первый раз в жизни я ударил человека.

- Мы Вам выписали премию, можете прокатиться на курорт, отдохнуть недельку. Хотите искусственное море? Сделаем блокаду памяти и в путь...

- Не надо.

Я не понимал, отчего так мерзостно на душе. Казалось бы радоваься надо, премия, задание успешно закончил...

- Доктор, а что с пацанами будет?

- С какими?

- Ну с теми, из гимнасии. Тим, Север...

- А... Может, все-таки блокаду? Поверьте...

- На мой ворос ответте.

- Казнят, они ведь не абы кого, своего хозяина замочили.

- Верните меня назад...

- Хотите, чтобы Вас казнили вместе сними? - доктор мило улыбнулся.

- А если хочу?

- Прошло два дня. Их наверняка уже нет в живых.

Я брел по коридору Центра в пультовую. Почему-то именно пультовая давала отвлечься от постоянно встающих перед моим взглядом лиц мальчишек. Время не лечило, пожалуй чем дальше, тем мне становилось хуже. Месснер настаивал на психблокаде, но я не мог и не хотел ничего забывать. Тогда он отправил меня к биопрограммерам - пока в себя не приду. У них, конечно, было интересно. Если честно, то просто здорово у них было. Но депрессняк меня давил по-прежнему.

Я прошел через первый пост. Надо сказать, пультовую охраняли - муха не пролетит. Не знаю, кого уж они там боялись, хотя с другой стороны здесь было самое сердце Игры. И страшно подумать, какая мощь таилась в пультовой - мощь бога и дьявола в одном стакане.

У третьего поста проверили все допуски, сетчатку, пальцы. Минут пять приходится стоять, пока охранный комп разблокируют тяжеленную дверь.

В пультовой было было шумно как всегда. Напоминала она гигантский спортивный зал, посреди биопластовый объемный экран с картой Игры, вдоль стен в несколько рядов - столы с горизонтальными экранами, полупрозрачные стеллажи с таблетками памяти. Крестом были расположены четыре сектора - Юг, Север, Запад, Восток. В Южном и Северном был сумасшедший дом, все носились как угорелые. Зато на Востоке и Западе - тишь да гладь.

Я побрел в Восточный. Ребята пили кофе и резались в Норлик, последнюю биопластовую бродилку.

- Вик, у меня карман сквозит в черную!

- Поробуй манифицировать...

- Да уж третий раз пробую, один негатив...

Я подошел к начальнику сектора.

- Вик, можно таблетку с моей игрой крутануть?

- Да крути, жалко что ли...

Я крутил таблетку уже раз десятый. Просто чтобы повспоминать. Крис, Мэй... Как давно это было. Я остановил прокрутку и поймал Криса в прицел визира. Нажал индексацию кармана. Тонко пропищал зуммер, на экране высветились нули. Крис в игре больше не существовал. Я это делал всякий раз и результат, конечно же, был всегда одинаков.

- Странно... - услышал я голос Вика.

- Что странно? Убили мальчика...

Вик молча навел визир на меня. Зуммер сыто крякнул, на экране высветилась череда букв и цифр.

- Ты, между прочим, тоже убит.

- И что?

- И то, что при просмотре записи высвечивается индекс старого кармана. Зафиксированный во время записи.

Видно, на моей физиономии прочлось полное недоумение.

- Это значит, что никакого Криса не существовало уже тогда, - Вик озадаченно почесал небритый подбородок.

- Подожди, но вот же он...

- Оторвавшийся каман, такое бывает... Очень редко.

- Что значит оторвавшийся?

- Это значит, что Крис не контолируется Центром. Для Центра он попросту не существует.

- Хочешь сказать, он может быть жив?

- Может. Только это мало что меняет.

- Почему?

- Такие карманы подлежат немедленному физическому уничтожению. И этим как раз занимаются агенты. Так что если встретишь мальчика, то сам же его и чик-чик... - Вик чирканул ребром ладони по горлу.

Похоже вид у меня был слегка ошалелый, поэтому Вик добавил:

- Да ладно, судя по передряге, он тогда и погиб... Не грузись.

Я прошел дальше, мимо секторного управления и поднялся по лесенке в отдел стратегий. Здесь не было шума и суеты. Решались серьезные задачи, кто кому объявит войну, кто эту войну выиграет, а чьи деревни будут сожжены и жители проданы в рабство... Вершители судеб мило беседовали, поедая бутерброды.

- Привет, стажер!

Этот была Эрлин, очаровательная белокурая девчушка, подносившая таблы памяти и чашки кофе трудящимся в поте лица стратегам.

- Что нового, Эр?

- Похоже, метрополия озверела, еще немного и Альдерону конец... наши думают, что делать, жалко терять такой цветущий край.

- А что церковники?

- От них мало чего зависит. В империи закусили удила, да и кусок больно жирный.

Действительно, у стратегов было хоть и тихо, но напряженно. Доносились голоса:

- А если переворот?

- Поздно, времени нет... Войска уже в горах. Да и этот дебил ничего не решает...

- Закон оскорбления величества. Гляди, отрубят голову на площади...

- А рубить ты будешь? Рубилка еще не вырсла...

- Северные дружины?

- Повернули уже, не дойдут...

- Ополчение бы...

- А толку? Пехота вырежет за пять минут...

- Ну все таки.

- Да они и сами не дураки, сообразили. Всех вон, даже рабов и гладиаторов кинули... посмотри...

Я наклонился над экраном. По узкой тропе поднималась колонна, человечки-муравьи перебирали ножками-спичками. Над колонной, отливая то красным, то оранжевым, реял крохотный флаг Альдерона. Я резко крутанул верньер наводки. С экрана прямо мне в лицо глянул Севка, широко распахнутые, полные тоски глаза, на испачканном грязными струйками пота лбу - свежее, воспаленное клеймо...

К переходу меня подготовили за час. Месснер даже не очень сопротивлялся, настолько был счастлив моему выздоровлению.

ИГРА

Дорога шла вдоль хребта, то поднимаясь почти к вершинам, то спускаясь в долину. Наверху ступни обжигал снег, внизу острые камни раздирали кожу. Выданная рабам обувь изорвалась в клочья за первые сутки, и теперь мы с трудом тащились, едва ступая на распухшие, избитые ноги.

Из мальчишек были только Тим и Севка. Тиму приходилось особенно тяжело, и через пару часов я взял его на руки - надо сказать, к великому его удивлению. Вскоре впереди открылась широкая ложбина - судя по обилию шатров именно там должно было состояться сражение. В свете заходящего солнца матого поблескивали панцири регулярной герцогской пехоты, яркие блики отражали зеркально полированные рыцарские доспехи. Судя по всему, мы были предназначены на пушечное мясо. Эта вройна, очевидно, избавила меня и мальчишек от казни. Герцогству настолько нужна была живая сила, что всех поставили в строй.

Пригнали нас в лагерь, поместили в загон, как скотину. Накормили помоями. Свиней и тех кормят лучше. Уже свечерело, холодно стало. Спали прижавшись, Тим под одним боком, а Севка под другим. Севку ночью колотить начало, видно рана от клейма на лбу воспалилась. Я его согревал как мог и сам чуствовал жар его тощего тела.

Утром нам железки дали. Уж на что у нас в гимнасии железки говно, а эти еще хуже. Ну, понятно, мы же так, рабы, мясо. Выгнали на поле боя, смотрю - имперская пехота строится. Панцирь к панцирю. Вырежет нас пехота в пять минут. Хоть бы рыцари, тогда какая-то надежда была бы. У рыцарей бардак, каждый сам за себя. И тут смотрю - вроде на левом фланге у врагов наших флаги показались, конница. Точно, рыцарский отряд. Ну, думаю, надо туда пробиваться. Там и лес недалеко, может и свезет утечь живыми. Сказал я Севке с Тимом, чтобы от меня ни на шаг. Сзади нас арбалетчиков выстроили. Это понятно, если кто побежит, пристрелят. Еще и огнеметы подтащили. Ну, пошли мы в наступление, так нам вслед из огнеметов дали. Тех, кто подотстал, обожгли, мясом паленым завоняло. Понятно, все припустили бегом, лучше уж от меча или стрелы погибнуть, чем живьем изжариться. Пока бежали, я на правый фланг пробился, чтобы против рыцарей быть. Мальчишки, молодцы, не отстали. Хоть у Тима ноги избиты, а Севка с температурой. Но держаться. Первого рыцаря я с коня сбил, меч у него забрал. Второго этим мечом порезал. Севке его меч дал и потекли мы к лесу. Думал, уйдем, только погоня за нами пошла. Нормальные солдаты на беглецов бы внимания не обратили, тут скорее нам своих опасаться надо. Но рыцари, они же совсем дурные, короче двое за нами поскакали, и оруженосец с ними. А тут и Тим отставать начал. Бросить его надо было, но я его на плечо взвалил. А с мальчишкой на плече быстро не побежишь. Догнали нас у самой опушки. Я Тима бросил и с рыцарем завязался. Против конного тяжело, я с ним минуты три возился, а щенки на второго бросились. Ну, я своего порезал, смотрю, второй рыцарь Тима зарубил. Оруженосец поотстал, видно его кобыла захромала. А второй рыцарь с коня соскочил и давай Тима, уже мертвого, рубить. Тут Севка его порезал. А оруженосец Севку слету метательным ножом положил. Я бросился к нему, только смотрю, у оруженосца два арбалета заряженных и оба на меня нацелены. Видно, что воин он классный, по тому, как верхом одними ногами за лошадь держится. Да и вообще, хорошего бойца видно сразу. И понимаю я, что положит он меня сейчас. Даже дергаться бесполезно, от арбалетного болта не убежишь. Посмотрел я в глаза оруженосцу - темные глаза и ненависть в них жгучая. Смерть свою в его глазах увидел. Ну еще бы, мы ведь хозяина его завалили. Точнее, не хозяина, это у рабов хозяин, а у них - сюзерен, так кажется. Слышал я, что их с сюзреном клятва особая связывает, по которой оруженосец жизнь свою отдать должен, а хозяина сберечь. Оруженосец остановился в метрах десяти от меня и будто выбирает, куда болт всадить, чтобы помучился сильнее перед смертью. Так ведь посмотришь - щенок щенком. Младше Севки. А убьет меня. Ну, что тут ждать, я и говорю:

- Что глазеешь? Стреляй уж, крысохвост, сын крысячий.

Не знаю, отуда у меня на языке эти крысиные ругательства взялись, сроду я так не ругался. Только на мальчишку этого они посильней иного заговора подействовали - один арбалет он уронил, второй опустил. И смотрит, вроде без ненависти уже. Потом соскочил с лошади своей и ко мне. Ну, тут я его на землю сбил, хотел сходу горло ему разрезать. Только что-то остановило меня. И закрутились в моей башке картинки - как мальчишка этот меня в кабаке от толпы пьяной спасает, как на телеге мы куда-то едем. Потом вдруг конники с арбалетами, и я его телом своим закрываю... И будто плотину прорвало, вспомнил я все. Сижу, пацана коленкой к земле прижал, а сам счастлив - вот же, он Крис, живой себе. Не погиб ведь, стервец! Психокарман отрованный... Обнять бы мне его на радостях, а нельзя. Ведь про Игру и штучки всякие наши с телами он не знает. И не объяснить мне ему, как это я вдруг негром стал, если он меня полгода назад белым, да еще убитым видел. Короче, связал я Криса его же ремешком, пошел на Севку посмотреть. Без особой надежды, помню, как Крис ножички свои кидает. Только жив Севка, вот ведь дела, Крис ему в плечо попал. Ну, поднял я мальчишек на плечи и в лес потопал. Отошел с час, чтоб точно нас уже не нашли. На берег речушки вышел. Положил Севку на травку, Криса под деревце посадил и говорю:

- Полечи пацана, знаю, что умеешь. Он хоть и твоего рыцаря порезал, так ведь в бою и за дело.

- Ладно, - говорит, - развяжи меня.

- Слово проводника?

- Слово... Только не проводник я.

А сам все время на меня смотрит, будто задачку какую-нибудь сложную в уме решает. И ждет, что я ему подскажу, как эту задачку решить правильно. Развязал я его, он травки собрал какой-то, из мешочка тоже вытащил что-то. Отвернулся я, нельзя смотреть, когда чары творят. Сглазить можно. Повозился немного, потом просит - ножик дай. Ножик я ему дал, тот самый, что он Севке в плечо вогнал. Ну как он сейчас этим ножом мне между лопаток. И даже не узнает, кого кончил. Но нет, обошлось.

- Все, - говорит, - скоро в себя придет. Крови потерял много...

Повернулся я, посмотрел ему в глаза. Темные такие глазищи. И тут я сделал то, что давно хотелось. Щелкнул его по носу. А он говорит:

- Роб...

Я молчу, а что я сказать могу?

- Роб, я знаю что это ты...

- Ну я...

А что еще сказать, здорово он меня вычислил.

- Значит, это правда...

- Что правда?

- Про переселение душ. Я думал байки приграничные...

- Что за байки?

- Что те, у кого Знак, не умирают. Их души переселяются в другие тела... Колдовство бессмертных...

- Ну, не совсем так, но похоже.

- А как?

- Крис, ну не могу я тебе рассказать, нельзя...

А ведь по правилам я его убить должен. Только хрен я это делать буду.

- Криска, ну ты хоть рад встрече-то? Что живой я?

Он наконец улыбнулся. И тогда я все-таки обнял его. Тут я увидел Севкины глаза. Ух, ну и ненависти в них было...

Ситуация, по словам Криса, сложилась хреновая. Ибо с клеймом во лбу и браслетом раба в довесок нас с Севкой сразу убьют. Либо те, либо другие. Чем бы сражение не кончилось. Более того, нет нам на территории метрополии места, ни на Севере, ни на Юге. Ни на Западе, ни на Востоке. Не примет нас ни Церковь, ни Черная Ересь. В общем, тупик и все. По лесу скоро нюхачи разбегуться, здесь нам тоже особо долго отдыхать не дадут. Да и жрать нечего. Я-то конечно могу смыться назад в Центр, только вот Севку жалко.

Решили мы заночевать, утро вечера мудренее. Костер сделали. Я за дровами отошел, возвращаюсь, слышу разговор:

- Ты клейменный, ты вообще никто, хуже дерьма лошадиного... От меня подальше держись.

- Он тоже клейменный, между прочим.

- Он бессмертный, он кем хочет стать может.

- Да ты хоть знаешь, за что нас?

- А все равно, кто с клеймом - не человек.

Ну, выхожу к костру.

- Крис, - говорю, - ну что за херню несешь? Ведь сам чуть блямбу на лоб не получил!

- Так ведь не получил же. А он все равно, пусть жрет отдельно от нас.

- Крис, ты не прав...

- Прав! Он паленый! Что, сильно мяском жареным воняло, когда метили?

Вижу, Севка аж белый стал, кинжал схватил. Или на Криса сейчас бросится, или себя порешит.

- Че за оружие взялся, нечистым оруже нельзя брать...

И тут сорвался я.

- Ты думаешь, ты человек?! Молчи... психокарман паршивый!

Крис тут сник немного. Короче, диспут закончился у них. Отвел я Криса в сторону.

- Ну че ты на пацана взъелся?

Молчит, смотрит в сторону. Потом буркнул:

- Как меня нет, другого нашел? Меня даже не искал...

- Крыс, - говорю, - дурачок. Да я тебя все время искал, из-за тебя вернулся. Думал только, убили тебя.

- Может, у меня кроме тебя никого в жизни не было...

Смотрю, носом шмыгает подозрительно.

- Крис, - говорю, - ну честно, никуда я не денусь и тебя никогда не брошу. И не трави Севку, ему и так хреново.

- Если расскажешь мне то, что нельзя, не буду.

- Расскажу, обещаю. Не сейчас только, ладно? Сейчас надо думать, как в живых остаться...

- А че думать, урода этого северного прибьют, а ты опять переселишься...

- Крис, у меня же Знака нет. Я не бессмертный больше.

Это вранье на него подействовало. Он даже вроде обрадовался немножко. Вернулись мы к костру.

- Скажи мне лучше, что нам делать?

- Понятно что, - говорит, - за Край идти...

- Это как и где?

- Это за Краем. Я проведу.

Гордо так сказал, с превосходством, будто это подвиг великий. Тут Севка встрял:

- Не верь ему, оттуда возврата нет. Он нас убить хочет! Туда только Неслышные ходят...

- А я кто по-твоему?!

Тут Севка замолчал. Уел его Крис, похоже. А я потребовал с Криса объяснений. Что это за Край такой и кто такие Неслышные.

В общем, как с его слов понял я, Край - этот граница игрового мира. А уйти за Край - это туда, где еще мира этого нет. Где он только строится. И творится в этих местах нечто страшное, необъяснимое. Слухи такие, что жуть, Ходят туда только Неслышные, вроде проводников, только специальных, по тем местам. Тайный орден Неслышных преследует и Церковь и Черные, и власти. Потому как за Край ходить запрещено под страхом лютой смерти. Но и боятся Неслышных тоже. Потому как орден силен и никто не знает границы силы этой. И когда Крис работорговцу сказал страшное проклятье Неслышных, то тот в штаны чуть не наделал. И нас с Крисом освободил. А потом решил сдать местным властям, потому как за Неслышного премию давали огромную. И нашли этого работорговца через неделю с отрезанной головой. Неслышные предательства не прощали. Я как-то спокойно отнесся к тому, что Крис из Неслышных. Но Севка на него смотрел с ужасом и восхищением...

Утром мы отправились на Север. Путь был не близкий и пробраться тайком в северные провинции было невозможно. Посему мы решили двигаться открыто - мы были рабы, захваченные Крисом в бою. В государстве бардак, и эта нехитрая идея должна была прокатить. Севке идея страшно не понравилась, но выбора не было. Единственно непонятно было, кто победил в сраженье. Впрочем, почти наверняка империя. Двигались мы медленно, так как Севка еще был слаб. Времена я брал его на руки и нес, а Крис при этом корчил недовольные, презрительные рожи. К середине дня мы вышли к деревушке. В перый помент мне показалось - деревня как деревня, кирха, чистенькие домики. В Альдероне крестьяне вообще жили богато - в отличие от остальных провинций, погрязших в нищете. Но когда мы подошли поближе к крайнему домику, уютному и симпатичному, с цветными занавесочками на окнах, с яркими клумбами в аккуратном палисадничке за чистым, хоть и не крашенным заборчиком, нам открылась страшная картина. На штакетник были насажены нескалько голов. Женская и четыре детских. Крис что-то прошипел на непонятном мне языке - похоже, выругался.

- Каратели, - сказал Севка, - у нас также было...

Нам нужны были припасы, и мы зашли в несколько домов. Никаких следов борьбы. Только тела. Женщин, детей, стариков. Каратели убивали изощренно и разнообразно. Всех, вплоть до младенцев. Нескольких девушек явно изнасиловали, а потом тоже убили. Севка плакал, видно вспоминал свою родину.

- Почему они не берут рабов?

- Это не войска, - сказал Крис мрачно, - это твои.

- Какие это мои?

- Бессмертные, - он сплюнул, - знаешь, чего я насмотрелся? С тем, которого ты убил...

- А чего ж ты его защищал?

- Клятва... И потом, думаешь я случайно отстал?

Я вспомнил, как он держится на лошади. Да, случайно отстать он не мог.

В следующей деревне мы застали карателей - отряд из пятнадцати игроков с алыми жемчужинами на Знаках. Видно они насытились развлечениями и действовали просто и максимально эффективно. Согнали всех жителей в амбар и подожгли. Сильный запах паленого мяса плыл над деревней. К счастью, все уже было кончено, самой страшной сцены мы не застали. К нам подъехал красивый плечистый бородач с перстнем магистра. Я вдруг вспомнил его - мы вместе были в шлюзе, да и в Кратере встречались. Похоже, он узнал Криса. Я, как и положено рабу, наклонил голову и опустил взгляд в землю, лишь краем глаза следя за происходящим.

- А, юный проводник, - бородач доброжелательно усмехнулся, - а чего без лошади? У нас есть несколько лишних, можем поделиться...

Он взглянул на нас и в его лице не осталось и намека на добродушие.

- Ты, мразь, что вылупился?

Просвистел бич и Севка глухо вскрикнул, поперек лица у него набухла алая полоса. Следующий удар я на автомате перехватил, поймал бич и выдернул урода из седла. Он, лязгнув панцирем, тяжело упал в дорожную грязь.

- С ума сошел... - успел негромко сказать Крис.

Я хотел подхватить его меч, но Крис быстро сказал одними губами:

- Не трогай, убьют.

Остальные рыцари подъехали и окружили нас.

- Глаза в землю, - успел шепнуть Крис.

- Ща посмотрим на кишки этого черножопого, - бородач двинулся ко мне, явно собираясь распороть мне живот.

- Рабы моя собственность, - тихо, но твердо сказал Крис.

- Слишком наглая собственность, - сказал бородач, - ладно, я их покупаю.

- А я не продаю, - сказал Крис.

- Да что с ними разговаривать, - бросил другой конный.

Ситуация стала угрожающая. Они могли сделать с нами все что угодно. Я ощутил, как во мне вскипает ярость. Это была не моя ярость, а Черной Гориллы, гладиатора, люто ненавидевшего белых. Я ощутил, что теряю власть над своим телом.

- Криска, - вдруг раздался женский голос. Это была единственная девица в их компании - высокая, смуглая брюнетка с темными, чуть раскосыми глазами.

- Не трогай, его, Мавр, - девушка спрыгнула с лошади. Я вдруг понял, что это Мэй. Похоже, нам крупно повезло.

- Ладно, - сказал Мавр, - только ради тебя. Всыплем горячих наглецам и пусть валят.

Нас с Севкой раздели и привязали к забору. К счастью, Мавр не умел сечь, да и бич его был слабоват. Но когда он занялся Севкой, я понял, что дело плохо. Мальчишка после нескольких ударов обвис на веревках, лишь вздрагивал и глухо вскрикивал, когда бич рвал его кожу. Он был весь в крови.

- Бей, пока не обгадится, - посоветовал кто-то.

Но Севка держался, и это было плохо. Наконец он потерял сознание и экзекуцию прекратили. Я так понял, что колошматить бездвижное тело Мавру стало не интересно.

Они уехали. Мэй даже отдала Крису одну из деревенских лошадок и пожелала удачи.

Крис развязал меня.

- Извини, если бы вмешался, вас бы точно убили...

Я снял Севку с забора. Его губы посинели, дыхание было едва слышным, сердце колотилось часто и слабо.

- Он умрет, - тихо, но без сожаления сказал Крис.

- Пошли, - сказал я, взяв Севку на руки. На Криса смотреть не хотелось.

Так мы и шли - я с Севкой на руках, а Крис, чуть отстав, вел на поводу лошадь.

- Прложи его на лошадь.

- Мне не тяжело.

Севка и вправду был невесом. В следующей деревне мы решили заночевать.

Ночью Севка пришел в себя. Я знал, что обычно так бывает перед началом агонии.

- Крис, что можно сделать?

- Ничего.

- Учти, я тебя ненавижу.

- Хочешь - убей, - тихо сказал он.

Я промолчал.

- Найди моего отца, - тихо прошептал Севка, - герцог Верона.

- Севка, все будет нормально.

Он слабо улыбнулся потрескавшимися губами. Видно было, что он мне не верит.

- Хочешь, я сделаю заклятье, - сказал Крис, - заберу его боль. Он будет жить. Но тогда умру я.

Я промолчал, и Крис достал кинжал. Вложил рукоятку в слабую Севкину руку. Потом голой рукой взялся за лезвие и сжал. Из-под пальцев потекла кровь, Крис стал резко бледнеть, его губы псинели. Лезвие кинжала было длинным и я сжал его выше руки Криса. Больно не было, только холод пронзил руку от кисти до плеча. Интересно, мелькнула у меня последняя мысль, что при этом происходит в БИЦе?

ЦЕНТР

Пробуждение было тяжелым. Свозь муть до меня порою доносились слабые голоса, внутренности скручивало тошнотой и болью. Я то выплывал из беспамятства, то проваливался в пучину предсмертных кошмаров. Это была агония. Хотя я лежал уже на кровати в Центре, Севкина смерть по-прежнему крутилась во мне. Сотни раз я умирал и воскресал за эту ночь.

Утром меня навестил Месснер. От слабости я не мог оторвать голову от подушки.

- Больше никогда так не эксперементируйте. Ели Вас откачали.

- А что пацаны?

- Судя по всему, живы. Раз их смерть забрали Вы.

Я счастливо улыбнулся и вновь провалился в беспамятство.

С кровати я встал лишь через неделю. Едва волоча ноги, отправился в пультовую. По дороге пришлось пять раз присесть передохнуть. Наконец бронированная дверь отъехала.

- Вик, дай таблетку с моим путешествием...

Вик на пощелкал клавишами на каталожном пульте.

- Ее нет.

- То есть как нет?

- Сам не понимаю. Но записи не существует. Сходи к геройщикам, узнай у тех, кто тебя вел.

Геройщики распологались отдельно. Обычно каждый из них вел до нескольких десятков игроков. Мне пришлось долго выянять, кто же в этот раз отвечал за меня. Наконец мне показали симпатичную девчушку в очках. Почти ребенка. Я подошел к ее рабочему месту. На ее пластоэкране светились красные точки, показывающие где находится каждый из игроков, за которых она отвечает. Там была еще куча значков и разноцветных точек, значения которых я не представлял.

- Привет, я Айзек.

- Привет, я Деми - девочка глянула мельком и снова сосредоточилась на работе. Щелчок и экран показал сцену бурного секса. Девочка слегка покраснела и переключилась на дорогу, по которой чинно ехала группа конников. Я подумал о своем романе с Мэй и ощутил прилив стыда. Больше никогда не буду заниматься сексом в игре.

Как выяснилось, почему нет записи, Деми не знает. Но почти с самого начала связь со мной прерывалась. Возможно, из-за отсутствия Знака. Ведь отслеживать человека без знака намного сложнее. Она начала оправдываться, похоже она боялась обвинения в плохой работе. Я ушел ни с чем. Все, что мне удалось - пробить по старым записям Севку. Он был жив и находился недалеко от центра метрополии. И на том спасибо.

Я еще сидел в пультовой, когда началась паника. Честно, просто не было сил тащиться назад в свою комнату. И я все оттягивал этот момент. Хотя больше всего мне хотелось именно в койку.

Начало паники я как-то не заметил. Ну забегали, засуетились. В пультовой это случалось периодически. До меня доносились отельный реплики:

- Нарушение стабильности в центральном регионе...

- Компенсирую...

- Не сводится... - не сводится...

- Вторая степень и растет...

- Оттягивай!

- Все равно растет! Экспонента...

- Рванет ведь нахрен...

Началась беготня. А потом вдруг оглушительно взвыла сирена. Так, что заложило уши...

- Внимание! Внимание! Нарушение стабильности первой степени! Всем работникам Центра управления Игрой немедленно явиться на свои места!

Механический тревожный голос повторил одно и то же три раза.

Зачмокала входная дверь, зал быстро наполнялся наспех одетыми взъерошенными людьми.

Я отловил пробегавшего мимо меня Вика.

- Что случилось?

- Не до тебя...

Вик умчался. В пультовой мелькнула пухлая фигурка Месснера. Но ему тоже явно было не до меня.

Из динамиков донесся живой, напряженный голос:

- Рассчетное время гибели игрового мира 12 часов, начинаю отсчет. Приготовится к массовому возврату игроков. Возврат начинаем через шесть часов, если не найдем решения ситуации...

Я подумал, что надо бы уйти из этого хаоса, здесь я только мешался. Я встал и побрел двери.

- Где он? Где он, черт побери?!

- Месснер, это по вашей части, почему...

- Да вот же он!

И вдруг обрушилась тишина. После крика и суеты тишина была оглушительной. Весь огромный враз замолчал. Все они почему-то смотрели в мою сторону...

В первую секунду я подумал, что это они меня винят в нарушении стабильности. Но тут подошел Месснер:

- Айзек, БИЦ выдал решение... Я понимаю, Вы еще совсем слабы. Но он утверждает, что Вы единственный агент, способный ликвидировать ситуацию.

ИГРА

Карета чуть покачивалась на рессорах и епископ задремал. Дорога к тюрьме была долгой и можно было выспаться. В дни казней приходилось вставать очень рано. Епископ к казням привык, это раньше он переживал, отправляясь утверждать смертные приговоры Храмового Суда. Лет пять назад ему приятна была мысль, что он может распоряжаться чужими жизнями. Впрочем, эта власть была иллюзорной - за все десять лет епископ не отменил ни одного приговора. Ссориться с судебными чиновниками Храма было губительно для карьеры. Он давно уже не жалел приговоренных, все певратилось в рутину. Утверждение приговора, исповедь, причащение, отпущение грехов - все делалось на автомате, не затрагивая души и совести. Казни проводили по субботам, и потому сегодняшняя поездка была неожиданной. Так было всего два раза - во время подавления бунтов - требовалось срочно казнить мятежных герцогов. Но сейчас в связи с разборками в Альдероне на Севере установился прочный мир. Метрополия пошла на серьезные уступки герцогам, и пока все были довольны.

Тюрьма встретила сумрачной прохладой. Милый садик, увитые плющом старые стены из крупных серых камней. Трудно было предположить в этом милом и уютном строении место, где ежедневно пытали и казнили. Впрочем, милым оно было только снаружи. Казни проводили перед тюрьмой на площади, и здесь собиралось иногда значительное количество зрителей. Впрочем, только на казни, проводимые светскими властями, которые старались их сделать мучительными и зрелищнными. Казни по приговорам храмового суда были более гуманны - осужднных просто вешали.

Епископа встречал местный дьякон, такова была традиция. От дьякона разило честноком и дешевым кислым вином.

- Сколько сегодня? - вместо приветствия спросил епископ.

- Трое, Ваше преосвященство, - дьякон поцеловал протянутую руку с перстнем.

Епископ брезгливо поморщился, ощутив прикосновение его усов к своей коже. Похоже, дьякон хотел еще что-то сказать, но не решился.

С первым приговоренным епископ справился быстро. Нападение на настоятеля кирхи, грабеж, убийство старика и его семьи... Осужденный смотрел умоляющим подобострастным взглядом. Долго исповедовлся. Изнемогая от отвращения и вони, епископ провел причасти - здесь надо было коснуться лба заключеного. Всякий раз епископу приходилось переступать через природную брезгливость - даже это мимолетное прикосновение было омерзительно. После он долго мыл руки, несмотря на то, что впереди были еще двое. Второй вообще почти не доставил хлопот, от исповеди отказался, но причастие принял. Его осудили за приверженность Черной Ереси. За Черными всегда тянулась длинная цепочка трупов, и епископ подписал приговор с легким сердцем. Осужденный был изломан пытками, от него пахло нечистотами, так как испоражняться самостоятельно он не мог, а тюремные служители, понятно, за ним не ухаживали. Тюрьма не больница. Прочтя скороговоркой коротенькую молитву и едва коснувшись пальцами его влажного лба, епископ поспешно вышел.

- Убирали бы, что ли, воняет ужасно.

Дьякон мелко закивал и забормотал слова извенений. Но епископ знал - к следующему его приезду все будет также.

В третей камере был мальчишка. Он лежал спиной к епископу, чуть согнув ноги. Епископ не сразу понял, что это мальчик. Маленькая фигурка, длинные темные волосы могли принадлежать какой-нибудь местной блуднице. Только на кой храму блудница?

Но тут лежавший обернулся, и епископ сразу понял, что это мальчик. Он сел за стол и раскрыл дело - несколько пергаментных листов, сшитых кожанным шнурком. Было очень скверно, хуже некуда. Он всего лишь раз отправлял на казнь детей, и это было давно, в первый год его назначения на Север. Как раз тогда был очередной бунт, и власти договорились с церковью осудить нескольких особенно отъявленных бунтарей вместе с семьями. Тогда он был молод, полон карьерных устремлений и не особо придавал значение своей формальной роли в этом деле. Но с годами все переменилось. Обреченный на безбрачие, с некоторых пор епископ неровно дышал именно к детям. Нерастраченный родительский инстинкт постоянно бередил его душу. Видя мальчишку на улице, епископ всегда думал одно - а ведь это мог быть его сын. Он иногда выходил и подавал нищим детишкам - правда, как обычно, перебарывая волну брезгливости. И вот теперь надо было своею подписью отправить мальчишку на смерть. Своего несостоявшегося сына. Епископ выругался про себя длинно, адресовав проклятия Храмовому Суду.

Когда мальчишка на секунду обернулся, епископ успел заметить большие темные глаза. Значит, мальчик бы не местный. Скорее всего южанин, или из центра метрополии. Епископ стал читать дело. Оказывается, мальчишка был из ордена Неслышных. Задержан с поличным, при попытке ухода за Край. Свою принадлежность к ордену не отрицал. Однако что-либо еще рассказать следствию отказался. К мальчику, естественно применили пытки, перечень способов дознания в деле был. Самым сильным была дыба. При этом мальчишке даже она не развязала язык. Удивительно, на дыбе начинали говорить самые суровые воины. В конце приписка Храмового проурора - "пытки прекратить в связи с вероятностью смерти мальчика и невозможностью тогда проведения показательной казни." Ага, приговор. Показательная казнь на площади. То есть его не повесят, а еще будут мучить в назидание другим на глазах возбужденной толпы.

Епископ встал и подошел к каменному лежаку, застеленному соломой. Соломы было много и она на удивление была чистой. Видно тюремщики жалели маленького арестанта. Что ж, они тоже люди и ничто человеческое им не чуждо. Даже жалость.

Епископ осторожно сел на край лежака.

- Не хочешь ли исповедоваться?

- Нет.

- Давай, прими хотя бы святое причастие...

- Да шли бы вы со своим причастием...

Казалось, мальчик говорит с трудом. Ну, еще бы, после дыбы.

- Напрасно, я хочу тебе помочь...

- Хотите помочь, помогите в туалет сходить...

Епископ беспомощно оглянулся. В углу камеры стоял металлический чан, закрытый крышкой. Первой мыслью епископа было позвать дьякона или кого-нибудь из тюремщиков. Потом, к своему собственному удивлению, он услышал свой голос:

- Хорошо, давай.

Мальчик повернул голову и теперь епископ смог рассмотреть его лицо. Очень бледное, с большими темными глазами, с пушистыми, как у девочки, ресницами. "Господи, - как обычно подумал епископ, - ведь это мог быть мой сын!"

Он осторожно приподнял голову мальчика, мимоходом удивившись, что не испытывает обычной брезгливости. Стараясь не сделать мальчику больно, он поднял его на руки. Сквозь грязнющие лохмотья он ощущал его неожиданно горячее тело. Руки мальчика, вывернутые из сутавов висели как пети. Он отнес мальчика к чану, снял крышку. Чан был чист и пуст.

- Тебе по большой или малой нужде?

- Малой. Поставьте меня...

Мальчишка вскрикнул от боли, едва его ноги коснулись пола, и епископ заботливо поддержал его. Однако самотстоятельно снять штаны мальчишка не мог. Епископ опять удивляясь себе, сделал это за мальчика и помог ему опоржниться. Пока мальчишка журчал, епископ отметил, что ему не противно. Совсем не противно. Наоборот, забота о ребенке рождала неведомое раньше наслаждение. Впервые он по-настоящему пожалел, что стал епископом.

Он отнес мальчика назад и приложил ему пальцы ко лбу в Святом Причастии. Тот не сопротивлялся.

- Как тебя зовут?

- Крис.

Епископ понял, что это знак благодарности. На следствии мальчик свое имя так и не назвал. "Интересно, Кристофер или Кристиан?" - подумал епископ.

Епископ медленно прочитал последнюю молитву. Потом тяжело поднялся, посотял над лежаком, глядя на мальчика. Темные глаза туманились от сильной боли. "Смерть будет для него спасением", - подумал епископ.

Он тяжело прошел по камере и сел к столу заполнить последний документ в деле.

"Именем и властью, данной мне Святым Советом, я, епископ Северного Края, утверждаю... "

Он не сразу понял, что произошло. Лишь когда на бумаге вместо "утверждаю" увидел выведенное своим каллиграфическим почерком слово "отменяю". Сердце замерло, а потом застучало сильно и часто. Он понял, что совершил первый настоящий поступок в своей жизни. И последний в своей церковной карьере. Поступок, за который будет прощен на небесах и за который будет жестоко наказан на земле.Еще никто и никогда не осмеливался отменить показательную казнь, назначенную Храмовым Судом.

ЦЕНТР

Сигнал нестабильности падал. Люди, уже больше суток дежурившие в центре управления, облегченно вздохнули. Опастность гибели Игры была ликвидирована. Зачмокала дверь - после тяжелой и напряженной работы все шли отсыпаться...

ИГРА

Епископ вышел в коридор и приказал вызвать начальника тюрьмы. Когда заспанный начальник прибыл, он торжественным голосом зачитал свое решение:

"... властью, данной мне Святым Советом, отменяю смертный приговор, вынесенный Храмовым Судом. Во время исповеди мальчика стали известны факты, имеющие неоценимое значение для Храма и государства в борьбе с еретиками и бунтовщиками. В целях продолжения дознания повелеваю незамедлительно доставить мальчика в епископальную резиденцию. Всякий ослушавшийся приказа подлежит суду по обвинению в заговоре против Храма с последующей показательной казнью на площади"

Через десять минут мальчишка лежал в карете епископа.

ЦЕНТР

Зачем меня вернули?

Задача выполнена...

- Уверенны? Слушайте, Месснер, а еще не подметили странную закономерность?!

- Что именно?

- То, что БИЦу почему то дорог до чрезвычайности этот мальчик.

- Думаете? Мы с таким трудом изловили его...

- Подождите, так все это судилище Ваших рук дело?

Месснер вдруг покраснел и замямлил:

- Ложный психокарман, это очень опасно... ведь наша задача, понимаете... ликвидировать именно ложные карманы... я понимаю, Вы были к нему привязаны, но...

"Ну и гад же ты!" - подумал я, вспомнив опухшие посиневшие запястья мальчишки.

- А пытать-то зачем?

- Ну, это не мы, это их собственное средневековое зверство...

- То есть вы хотели прибить пацана, а когда у БИЦа от этого полетели катушки, бросили туда меня - спасай, типа, нашу вселенную. Так?

- Почти. Действительно, мы хотели ликвидировать то, что Вы называете мальчиком. Да поймите, мало что он ложный карман, он еще и Неслышный.

- То есть о них тоже знали, а мне не сказали?

- Да мы про них ничего не знаем сами.

- Опять врете?

- Честно. Предположительно, Неслышные - это сопротивление, направленное против самой Игры. Но вот кто им руководит, совершенно непонятно, - он усмехнулся, - пять лет назад, когда про Неслышных узнали, здесь такое творилось. Половину програмистов поувольняли, думали, диверсия... Но выяснилось, что это чисто игровое явление.

- Вроде как Черная Ересь?

- Нет, - он устало усмехнулся, - ересь ерунда, так, убирает избыток игроков.

- Тоже ваших рук дело?

- Наших, наших. Черная Ересь на самом деле существует с ведома Храма. Очень полезное течение, между прочим. А вот Неслышные...

- Что Неслышные?

- Мы не понимаем ни кто они, ни откуда берутся, ни их задачи. Этот явление неуправляемое, а потому опасное. Честно, я был против ликвидации мальчика. Вы с ним сдружились, могли бы что-нибудь узнать. Но в нашем совете... Короче, они совсем струсили, особенно когда этот мальчик вас узнал в образе негра. Да и вообще, у этих старых пердунов перед Неслышными суеверный ужас. Многие до сих пор на ночь запирают дверь спальни, а под подушку кладут пистолет.

- Ладно, что будем делать? Сейчас этот церковный карьерист осознает, что натворил, наложит в штаны и побежит сдаваться. И у вас опять начнется конец света...

- Сложно было его уломать?

- Не, не очень. Он, оказывается, любит детей. Собственно, я сделал только одно - написал слово "отменяю". До остального он сам допетрил. Но до конца за эту лису ручаться нельзя. А потом, вы пацана искалечили, так потрудитесь починить. Мне неохота все время его на горшок водить и попу ему вытирать.

- Починить его мы не можем, он же не имеет связи с БИЦем. И потом, - в голосе Месснера прозвучало легкое ехидство, - мне кажется, Вам это нравится.

- Ну вы и уроды!

- Ладно ругаться-то. Кто знал, что так обернется...

В этот момент Месснеру позвонили. Он с полминуты послушал и лицо у него стало озабоченным.

- Что, опять нестабильность растет? - ехидно поинтересовался я.

- Отдыхайте, попозже переговорим...

ИГРА

Сидеть в теле этого церковного деятеля мне совсем не нравилось. Во-первых, старый и слабый. Во-вторых, хитрый. В-третьих трусливый. Короче, противен он мне был со своими страхами и интригами. Но иного способа подбраться к Крису программеры не нашли. Задание было в этот раз простое. Помочь мальчишке добраться до цели и выведать о Неслышных как можно больше. Единственно, Совет Игры настоял, чтобы я ни под каким видом не раскрывал мальчику свою личность. Он должен считать Роба мертвым.

Надо сказать, искалечили они Криса капитально. Ни знахари, ни врачи не брались его поставить на ноги. Я, правда, настоял, чтобы мне направили настоящего врача. Они подняли список Игроков, нашли парочку хирургов и пригнали их в резиденцию. Однако выводы современных докторов были неутешительны. Порваны связки обоих плечевых суставов, разорваны суставные сумки, переломаны кости запястья и сломан левый локткевой сустав. Требовлись лазерные установки современной операционной, чего в Игре, конечно, не было. Короче, доктра сказали, что может быть пИсать Крис со временем самостоятельно научится, но владеть нормально руками - никогда. Гораздо лучше было дело с ногами. Пара незначительных переломом плюсны, да растяжение связок. Ходить будет. А пока я был вынужден исполнять роль сиделки.

Мальчишка, кстати, меня не жаловал. За две недели мы лишь пару раз обменялись несколькими словами. Первую неделю ему было очень плохо. Потом боль удалось снять, Я начал потихоньку пытаться его учить ходить. Тогда-то он меня и спроил:

- Зачем Вы меня спасли?

- Пожалел.

- А может я хотел умереть?

- Ну, рановато-то тебе еще на тот свет.

- Раз хотел, значит были причины. А что, лучше таким вот овощем быть?!

За заботами о Крисе про Севку я как-то позабыл. Впрочем, надеялся, что он благополучно доберется до своего папки.

Опять же ситуация с отменой приговора была весьма мутной. Вряд ли Святой Совет меня тут поддержит. И я ждал со дня на день неприятностей. Конечно, свалить епископа очень непросто. И вряд ли они на это решаться, тем более в Северных землях, где еще совсем недавно пылали восстания. Но вот отобрать малльчика, перевезти его в другую провинцию, а там спокойненько казнить, они могли запросто. Путешествовать же с инвалидом мне тоже не шибко хотелось. Хотя сейчас я это мог делать с комфортом, в шикарной карете епископа.

В конце концов я все-таки решил уехать из резиденции, посетить своего ( точнее, епископского ) друга герцога Верону. Кстати, в прошлом Верона был одним из главарей восстания против метрополии и испортил императорскому двору немало крови.

ИГРА.

Герцог их принял с размахом, свойственным северной знати. Правда о своих проблемах с Советом епископ пока умолчал.

На третий день пребывание у герцога случилось неприятное проишествие. Они сидели с герцогом в саду вдвоем, отдаваясь интеллектуальной беседой и услаждая себя легким вином из моллюсков. Неожиданно епископ увидел невероятного грязного мальчишку-раба. Ноги его были покрыты язвами, тощее тело едва прикрыто лохмотьями. Посреди лба гноилось свежее клеймо. Епископ бросил взгляд на Верону, ожидая бурной реакции - светская знать очень щепетильно относилась к вопросам родовой чести. Однако герцог почему-то медлил, и раб подошел почти вплотную к столу.

Тут наконец герцог хлопнул в ладоши.

- Выпорть наглеца, - коротко бросил герцог прислуге, - и вышвырнуть со двора.

Экзекуция должна была состояться на заднем дворе. Раба привязали к столбу, но прислуга почему-то медлила начинать порку. На худенькой спине мальчишки были видны рубцы.

- Почему не начинаете?! - жестко спросил герцог.

Свистнул бич, тело у столба вздрогнуло, а епископ ощутил резкий укол жалости.

И тут появился Крис.

- Стойте! - никогда еще епископ не слышал, чтобы голос мальчика звенел так отчаянно. Слуга с бичом замер.

- Почему остановился? - казалось, герцога охватила ярость.

- Да как вы можете, вы... - глаза Криса потемнели от ярости. Его пальцы сжались в кулаки. Казалось, он сейчас бросится на Верону.

И герцог молча ушел со двора...

Крис подошел к столбу и попытался отвязать раба, но руки не слушались его.

- Ну помоги же, - бросил он епископу.

Епископ неумело начал распутывать тугие узлы. На помощь пришел слуга, и через минуту раб был отвязан.

И тут слуга низко склонился перед рабом.

Вечером состоялась беседа между герцогом и епископом. Надо сказать, герцог был явно не в себе. Епископ увидел следы слез и тяжелых раздумий на благородном породистом лице Вероны.

- Мой друг, - сказал герцог, - я хотел посоветоваться с Вами о постигшей меня беде.

- Я слушаю Вас, мой друг.

- Этот мальчик-раб мой старший сын, - сказал герцог, - по законам чести я должен вышвырнуть его со двора, если не убить. Он опозорил семью, придя сюда клеймом. Он должен был убить себя, а не жить с этим бесчестьем.

- Я скорблю о постигшем Вас несчастье, - сказал епископ, - однако почему же Вы не захотели вышвырнуть его из дома?

- Потому что я люблю его, - просто сказал герцог.

Епископ промолчал, так как не видел выхода из создавшегося положения. Церковь официально считала, что все люди равны перед Богом, в том числе и заклеймленные рабы. Но неофициально всячески предписывала поддерживать сословные предрассудки в целях сохранения стабильности в обществе. Очень важно было иметь группу неприкасаемых - ведь благодаря им остальные, даже нищие и обычные рабы, чувствовали себя в некотором роде элитой.

- Мой друг, - сказал герцог, - для меня не секрет, что у Вас возникли серьезные проблемы с Советом. Повеление о лишении сана уже у храмовых судей провинции. Через несколько дней они будут здесь. Мне предложили передать Вам, что если отдадите мальчика, все замнут.

Епископ помолчал несколько минут.

- Я бы не хотел отдавать мальчика.

- Что же, я думал, что Вы так ответите. Что Вы намерены делать?

Епископ на секунду задумался, насколько откровенным можно быть с герцогом. Потом все-таки сказал:

- Возможно, я уйду вместе с мальчиком за Край. Он ведь...

- Я знаю, - улыбнулся герцог, - он из Неслышных.

- Вы хорошо осведомлены, - суховато сказал епископ.

- У меня к Вам тогда будет просьба, мой друг.

- Конечно, - сказал епископ, - буду счастлив оказать Вам любую услугу.

- Возьмите с собой туда моего сына.

Именно этой просьбы ожидал епископ. Что же, это была большая услуга, и герцог ему будет обязан. Более того, в этом случае епископ мог рассчитывать на помощь герцога по пути к Крайним землям и на его молчание перед Храмовыми чиновниками.

- С радостью сделаю это для Вас, мой друг.

ИГРА

До чего же меня задрало это куртуазное общение. Иногда мои мозги от напряжения просто отключались, и епископ вырывался на свободу.

Появление Севки здорово изменило ситуацию. Крис забрал его в свою комнату, что было неслыханным нарушением всех неписанных правил. Но все радостно на это закрыли глаза. В первый же вечер Крис явился ко мне с разговором. Подъехал из далека. Спросил, что я собираюсь с ним дальше делать. Я ответил, что собираюсь помочь ему перебраться за Край. Похоже, его такой ответ вполне устроил. Потом он помялся и сказал, что у него ко мне просьба.

- Какая?

- Давайте возьмем с собой этого раба. Он бы помогал, и потом как я один там буду.

Мне стало смешно. Будто я собирался оставить Севку здесь. Но пришлось сохранять серьезное и надменное выражение лица.

- Хорошо, - сказал я, - но при одном условии.

- Каком?

- Я пойду с вами туда.

Глаза Криса моментально распахнулись.

- Это нельзя!

- Пчему?

- Нельзя и все!

Ну еще бы, взять туда церковного шпиона! Явно все мальчишкины подозрения проснулись с новой силой. В глазах проступило упрямство и что-то, похожее уже на ненависть. Пожалуй, у меня не оставалось выхода. Взять-то он меня возьмет, никуда не денется. Но вот грохнут они меня с Севкой за Краем, это как пить дать.

- Ты, крысохвост, сын крысячий, я тебя третий раз с того света вытаскиваю, а ты меня бросить хочешь! - я это сказал с показным гневом. И потом наслаждался оторопевшим выражением его лица.

- А говорил без знака не бессмертный...

- Мало ли что я говорил! И тут в его глазах я прочел неподдельную ярость.

- Ты... из-за тебя... Я жить не хотел, а ты! Гад...

Я взял его на руки. Это было несложно, учитывая, что сопротивляться он особо не мог.

- Криска, так было надо. Честное слово, я не виноват.

И тут он заплакал. Его мгновенные и неожиданные переходы от сурового воина к маленькому дитя продолжали меня удивлять. Когда он немного утих, я сказал:

- Крыс, давай договримся, Севка ничего знать не должен.

Он кивнул серьезно:

- Я понял.

- Вы ведь теперь друзья?

Он опять кивнул:

- Когда ты умер, нам жизнь отдал. Нам двоим. И мы стали братья.

В этот же вечер Крис устроил гаданья. Я впервые присутствовал при колдовском ритуале, очевидно потому, что без меня он бы не справился.

Собственно, ритуал был прост. В дальнем конце сада на огонь поставили медный котел. Когда вода закипела, Крис попросил достать из мешочка у него на груди и бросить в котел камень. Маленькую круглую гальку черного цвета. Моментом бурлящая вода не просто прекратила кипеть, она застыла серебристым прозрачным льдом. Котел снаружи покрылся инеем. Несмотря на костер, от него повеяло зимней стужей.

- Смотреть будешь? Учти, каждая минута, что смотришь жизнь на год сокращает.

Мы заглянули в котел одновременно. Меня пронизало холодом. Не тем милым зимним морозом - нет, этот холод проник внутрь, в каждую клеточку моего тела. А потом побежали картины. Не в котле, просто как в объемном кино, только я был в цетре голографэкрана, который был со всех сторон. Звука не было. Честно, я не понимал, что вижу. Картины были сюрные, не из этого мира. Какие-то темные болота, мертвый город с растрекавшимся асфальтом и проржавевшим до дыр грузовиком без передних колес, пустой заброшенный бассейн без воды, полуразрушенный завод с длинной кирпичной трубой... Единственно, что запомнилось четко - это Секвкино лицо с остановившимися мептвыми глазами и дырой во лбу, из которой толчком выплеснулась очень темная кровь.

Судя по всему, от котла оттолкнул меня Крис. Озноб долго колотил тело, зубы стучали, пальцы онемели.

Придя в себя, я хотел рассказать Крису об увиденном. Но он остановил меня:

- Ты что, нельзя! Иначе не уйдешь от будущего...

ИГРА. ЗА КРАЕМ

Мы стояли около покосившегося старого заборчика. За ним поле заросло бурьяном, видно было, что уже давно его не касались плугом. Виднелся покосившийся, почерневший от времени сарай, вместо дверей чернели провалы. Чуть дальше на симпатичную горку поднималась тропинка и терялась в дубраве.

- Все, - сказал Крис, - край. От меня ни на шаг.

Край мира я себе представлял как-то по другому. Менее будничным и более зловещим. Мирный сельский пейзаж успокаивал.

Мы пошли тропинкой. Был вечер, и солнце почти касалось горизонта. От недалекой речки впереди поднимался туман. Крис явно торопился. Я видел по его напряженному лицу, что он весь на взводе. Когда мы подошли к подножию горки, долина вся была покрыта белыми клубами, текущими по ней словно бурлящая молочная река.

- Плохо, -- сказал Крис, - плохо...

- А в чем проблема, командир? По-моему, все хорошо...

Первые клочья тумана достигли нас, я ощутил его влажное, прохладное дыхание.

- Если туман, то завтра будет хороший ясный день...

- Ты что, не понимаешь? Это же Край... Здесь такой туман бывает...

Крис не договорил. Замер, прислушиваясь. Было тихо, только в дубраве стучал дятел.

- Не нравится мне этот дятел, не было тут никаких дятлов...

Мы стали подниматься на горку. Вскоре туман остался под нами, а мы шли и шли. Стемнело, на небе горели созвездия."У нас такого неба не увидишь, - подумал я, - у нас небо задымлено, засорено. Звезды мутные. А здесь оно свежеумытое..."

Мы остановились на самой вершине горки, среди редких могучих дубов. Я занялся костром.

- Я пойду посмотрю, что впереди, - сказал Крис, - без меня отсюда ни на шаг...

- Так точно, командир... -

- Ты надолго? - обеспокоенно спросил Севка.

- Только посмотрю...

- Я с тобой, - подскочил Севка.

- Нет, я ненадолго, - сказал Крис и нырнул в темноту.

Он не вернулся. Мы Севкой просидели до утра у костра, лишь с первыми лучами солнца я провалился в дремоту. Очнулся я от того, что Севка тряс меня за плечо.

- Пошли искать? - он был весь на взводе.

Мы двинулись вперед по тропинке и через минуту нам открылся совершенно пасторальный пейзаж. Внизу стояла чистая, умытая первыми солнечными лучами деревушка. Такая, каких много в Южных и Западных землях. С белеными домиками, цветочками в палисадниках, высоким шпилем кирхи. Чистые черепичные крыши, из труб поднимается уютный дымок. По улице прошла корова, на заборе прокричал петух. "Мальчишка просто перепутал, это вовсе не Край" - мелькнуло у меня в голове. Мы с Севкой бысрым шагом спускались по тропинке с холма. Я увидел, как из калитки вышла женщина в цветастом платке. С ведрами она пошла к колодцу... Метрах в пятидесяти от крайнего дома меня сбили с ног. Я полетел в канаву, перевернулся и прямо над собой увидел бледное лицо Криса.

- Я же говорил, ни на шаг...

- Ты, по-моему, рехнулся, мальчик, - начал я.

Рядом со мной в грязи барахтался Севка.

.- Встань, смотри.

Я поднялся по колено в вонючей жиже и посмотрел на деревню. Мороз пробежал по коже. Длинный язык дороги сворачивался, будто резиновый и втягивался в промежуток между домами. Только это уже были не беленные ласковые домики. На моих глазах деревня рушилась, осыпались стены, обнажая уродливые почерневшие каркасы бревен, проваливались крыши, шпиль кирхи, обугленный и искареженный, медленно кренился в сторону. В считанные секунды деревня превратилась в развалины, которые поглотило смрадное болото.

- Обманка, - тихо сказал Крис, - откуда только приползла... Раньше они тут не водились. Я ее до утра выслеживал... Еще минута и все.

Мы стояли посреди болота, тянувшегося до горизонта. Черная грязная жижа с такими же черными остовами чахлых деревьев, торчащих, будто обглоданные руки утопленников. Холм сзади нас уже не выглядел заманчиво. Темные остовы деревьев без листьев, серые камни и пожухлая трава.

- Надо идти, на болоте отставаться ночью нельзя.

Мы побрели вслед за Крисом. Солнце сияло неживым светом, будто лампа в операционной. Было жарко, от воды шли зловонные испарения. Мы изнывали от зноя и жажды. Временами тучи мелких кровососов атаковали нас. Несмотря на усталость, Крис гнал нас все быстрей, похоже он сильно нервничал. Я совсем выбился из сил, несколько раз падал в теплую густую словно суп, воду. Тело епископа было слабым и изнеженым, совершенно не приспособленным к подобным путешествиям. К вечеру я уже почти ничего не соображал от усталости, перед глазами, изъеденными струйками пота, вертелась какая-то муть. Мешок с едой уже давно забрал Севка, я не мог его тащить. Лямки стерли плечи. Насколько легче было существовать в могучем теле гладиатора...

Солнце коснулось края горизонта, когда впереди показался островок. Зеленый холмик, будто утлое суденышко посреди океана, покоился на темной глади болота. И будто капитанская рубка на островке темнело хлипкая деревянная хибара. Крис ускорил шаг. Ему было еще тяжелее, чем нам - ведь руки по-прежнему почти его не слушались. Откуда этот мальчишка брал силы?

Мы с Севкой тащились, обливаясь потом, за Крисом, который одним ему известным способом угадывал тропинку в этой угрюмой топи. Вдруг я заметил человека. Он был очень далеко, просто темный силуэт на фоне заходящего рыжего солнца. Он брел к нам по болоту, практически не проваливаясь, мы же ползли почти по пояс.

- Крис, смотри, человек...

Крис тяжело, со всхлипом, вздохнул.

- Не человек это. Болотная дрянь. Не успеем - все, нам крышка. И не смотри туда...

Мы пошли еще быстрее, насколько позволяла болотная жижа. Когда мы достигли островка, темный силуэт был еще метрах в ста от нас. Край Солнца тонкой полоской светился над горизонтом. Я вслед за мальчишками выбрался на твердую, поросшую травой, землю и рухнул без сил.

- В дом, - Крис почти кричал, - быстрее, быстрее...

Я поднялся неимоверным усилием. Бросил взгляд на болото и темную, скособоченно бредущую к нам фигуру. Неожиданно мне стало хорошо, так хорошо, как никогда еще в жизни. Болото в отсветах закатного неба отливало багровым цветом. Усталость ушла. Мне захотелось шагать по этому темному влажному полю бесконечно - туда, откуда брела черная фигура без лица. Я сделал шаг навстречу...

- Я же сказал, не смотреть! - Крис орал, но его голос я слышал как сквозь вату.

- Тащи его, он зов услышал!

Я ощутил севкины руки, обхватившие меня. Мальчишки буквально втолкнули меня в хибару и захлопнули дверь. Севка заложил хлипкую щеколду.

- Что, таким же стать захотелось?!

- Что это было?

- Зов болота...

Я содрогнулся, ощутив приступ настоящей, подступившей к самому горлу, жути. Что-то прошлепало снаружи, рядом с самой стеной.

В комнате не было окон, лишь в щели пробивался слабый уже закатный свет. Сама хибарка была вполне уютной, с печуркой и запасом дров, со столом из скобленных досок, справа от печурки был лежак, застеленный шкурами.

- Печку топим? - Севка открыл чугунную дверцу.

- Топим... свечу зажки.

И тут налетел первый порыв ветра. Стены заскрипели под его напором и я подумал, что пожалуй хижина может и не выдержать. Следующий порыв заставил ее ощутимо задрожать.

- Началось...

Крис был совершенно спокоен. Севка зажег толстую, оплавленную свечу, стоявшую на столе. Я растопил печь.

- Надо просушить одежду, завтра будет холодно.

Я раздел Криса и развесил его шмотки над печкой. Потом разделся сам. Тело у епископа было хилое, заплывшее жирком, с небольшим животиком. Мальчишки насмешливо разглядывали меня. Мне стало стыдно.

- Чего уставились?

- Славное у вас пузико, господин епископ! - голый Севка в темноте был похож на античную статую.

- А ты тощий и белый, как глист, - сказал я неправду.

Тело разламывалось от усталости. Настолько, что даже есть не хотелось. Хотелось одного - упасть и спать. И я завалился на застеленный шкурами лежак. Секундное блаженство и я провалился черную пустоту сна.

Проснулся я от того, что рядом бился и хрипел Севка. Его тело сводило судорогой, на губах была пена. Я подскочил, зажег свечу. Хижина вся сотрясалась от порывов ветра. Я растолкал Криса.

- Да, так должно быть... Мы уходим из приграничья...

- Что с ним?

- Граничная лихорадка. Когда первый раз уходишь, всегда бывает.

- И у тебя была?

- Нет, я же здесь родился.

Крис бросил на меня быстрый взгляд. Похоже, он проговорился о том, что мне было знать не положено...

- Он поправится?

- Должен. Только вот клеймо...

- А что клеймо?

- Я ни разу не переводил за Край меченых. Это же сильное колдовство. Ты не знал? Поэтому-то клеймо ничем не свести. Там.

- А здесь?

- Здесь чары не работают. Ну и... оно отторгается.

Севка выгибался дугой и я старался удержать его на лежаке. Вдруг он ослаб, тело его обмякло, глаза раскрылись. Я увидел, как из дыры на его лбу вытолкнулся темный фонтанчик крови.

- Отторглось... - тихо сказал Крис.

Севка медленно приходил в себя. На лбу у него было лишь розовое пятнышко свежей кожи.

- Пить, дайте пить, - беззвучно шепнули его губы. Я налил воды и он, жадно глотая, выпил всю кружку.

- Все, - сказал Крис, - ушли.

- Куда? - За Край.

- А раньше? - Раньше было Приграничье...

- Как мы ушли, мы же спали...

- Это же корабль, - сказал Крис, - подожди, завтра увидишь.

Он улыбнулся. Легко и радостно.

- Че лыбишься, Крысохвост?

- Ты не понимаешь. Теперь все, я дома.

Утром не было и следов болота. Ясное небо в легких белых облачках распахнулось над зелеными травянистыми холмами. Утро было зябким, на земле лежал иней, который быстро таял под первыми лучами солнца...

Идти было легко. Крис сказал, что теперь не опасно. И что дня через два будем на месте. Только непонятно, на каком месте...

К вечеру холмы стали каменистыми, огромные булыжники в рост человека и выше были со всех сторон. Между булыжниками вилась узкая, едва заметная тропинка.

- Не бойтесь, они не тронут...

- Кто?

- Камни...

Мне опять стало жутковато. Солнце быстро валилось за горизонт. Наступили сумерки. Проход между камнями становился все уже. Тропа вошла в расщелену, и мы стали протискиваться между глыбами. Однако щель все сужалась и мы наконец остановилсь. Я бросил взгляд назад и в страхе понял - обратного пути не было. Там, где мы только что прошли, стояла сплошная стена из нагромождения гиганнтских бульников. Я ощутил, как камень давит мне на грудь.

- Крис! - задыхаясь крикнул я.

И тут я услышал шепот.

- Шшш.. Зачччем ты его привел?

- Он со мной.

- Ссюда нельзззя... Мы раззздавим егооо...

Я почти не мог дышать. Сердце панически билось о ребра, губы отчаянно хватали воздух.

- Я сказал, он мой гость!...

- Так не былооо... Пусссть маленьки пройдет, а его сожжжмем....

- Теперь будет. Он спас меня.

- Вссе равно...

В сознание помутилось, перед глазами полыли черные пятна. Я уже не разбирал слов в этом жутком диалоге.

Камень вдруг прекратил давить мне на грудь. Я стал жадно ловить ртом вечерний прохладный воздух.

- Утром будет проххход... Ссспите...

Потом был еще какой-то шепот, но глаза мои слипались. Шепот убаюкивал и я задремал, привалившись спиной к камню. Он был теплый, видно хранил в себе горячие лучи полуденного солнца.

Утром ничего не указывало на ночные события - травянистый холмик с отдельными, вросшими в траву бульниками, казался совершенно безопасным. Вниз вела хорошо утоптанная тропинка, терявшаяся в красивой сосновой роще. Шли мы легко, будто на прогулке, и день прошел незаметно. Вокруг были то луга, поросшие цветами, то сосновые леса. Временами нам встречались какие-то строения, практически разрушенные и превратившиеся в холмики, густо заросшие сочной крапивой. К вечеру мы вышли к неширокой речке. Мальчишки устроили полоскание с беготней по воде, а я, окунувшись в теплую воду, сидел на солнышке и любовался их гибкими телами. Лишь вздувшиеся узлы на плечах и локтях Криса напоминали, что ему прошлось пережить. Суставы у него практически не работали, и плавать он не мог, что не мешало ему ловко орудовать ногами, когда они с Севкой брызгались. Они даже затеяли борьбу, их тела, белое и смуглое, переплелись. Севка, конечно, поддавался, но все равно свалил Криса.

Тропа, немного попетляв, вывела на к решетчатым, крашенным в голубой цвет, воротам. Краска выцвела и растрескалась, над воротами полукругом вилась красная надпись - пионерский лагерь "Звездочка". Надпись была ржавая и облупленная. Ворота были закрыты на ржавую цепь, замкнутую висячим замком. В стороны от ворот шел полуразрушенный бетонный забор.

Крис нырнул в щель между створками. Я с трудом протиснул следом свой живот, ободрав о ржавое железо пупок. Похоже, Крису это место было хорошо знакомо. Мы же с Севкой с любопытством озирались по сторонам. Лагерь был давно заброшен. Асфальт на дорожках рассыпался, сквозь него пробивались трава и мальнькие деревца. Спортивные турники и качели были изъедены ржавчиной, металлические остовы их изломаны. Мы прошли мимо старого бассейна, дно которого было покрыто прелыми листьями и мусором. Вскоре перед нами оказался двухэтажный корпус с зияющми провалами выбитых окон. Только на втором этаже было три мутных целых окна. Мы поднялись на туда по лестнице, заваленной штукатуркой. В комнате со стеклами сохранилась мебель, пропыленные, пахнущие сыростью диваны, грязный стол, пара стульев и даже доисторический холодильник. Неожиданно жутко захотелось спать. Мы съели по кусочку хлеба с остатками сала и на этом наш запас продуктов кончился. Глотнули прелой теплой воды из кожаной фляги. После чего я завалился на диван, и, вдохнув запахи плесени и тления, провалился в сон...

- Вставай, а то кофе получишь не в кружку, а в постель, - на до мной стоял Крис и пихал меня босой ногой. Я приподнялся и замер в полном шоке от увиденного. Комната преобразилась. Похоже, ночью кто-то сдела капитальный ремонт. Все сияло чистототой, белоснежный потолок, стены в ярких обоях, на полу лежал пушистый ковер. Сквозь чисто вымытые окна с легкими тюлевыми занавесками утреннее солнце обильно заливало комнату светом. В углу лежали новенькие плюшевые игрушки, некоторые размером с Криса. Диван за ночь стал новым, чистым и мягким. В углу заворчал холодильник. В комнату вошел Севка в голубеньких шортах, футболке и сандалях. Он был явно смущен непривычной одеждой. Я увидел, что на спинке стула висят брюки явно недетского размера и белая футболка. Крис тоже уже переоделся. Мы вышли из комнаты. Коридор тоже сиял чистотой, на полу была ковровая дорожка. Выйдя из корпуса, мы двинулись по свежезаасфальтированной дорожке к домику с новенькой вывеской, на которой значилось "Столовая". Я в детстве увлекался старинными фильмами. Пионерский лагерь будто вышел из такого кино о счастливом детстве мальчиков и девочек в пионерских галстуках. Неожиданно и громко зазвучала труба - мне вспомнилось, что она, кажется, называется горном. В столовой нас ждал завтрак - тарелка каши, вареное яйцо, кусочек масла, белый хлеб и ужасающий кофейный напиток.

- Криска, что это за место?

- Это мой дом, - просто ответил он, - я тут жил, пока был маленький.

- С кем жил?

- Один, - его лицо стало грустным, - здесь никого никогда не было. Вы первые...

Он встал и подошел к высокому окну столовой.

- Зато смотри...

Я глянул сквозь стекло во двор. Лагерь преобразился. Перед столовой маршировал отряд в красных галстуках. По дорожкам бегали детишки, иногда торопливо проходили взрослые... До меня донесся детский гомон.

- Это стекло, - улыбнулся Крис, - там никого нет. Здесь все окна такие... А выйдешь - пусто. Такая тоска...

- А теперь?

- А теперь здорово - вы же со мной!

Весь день Крис показывал мне и Севке лагерь - массу всяческих аттракционов, карусели и качели, бассейн, напоненный голубой прозрачной водой с разноцветными надувными лодочками и невысокими горками, духовой тир. Была даже линейка, засыпанная свежим гравием с длинным флагштоком, на котором развевался красный флаг. Была обсерватория с бочкообразным телескопом. Была комната, вся заставленная модельками старинных реактивных самолетов. Был кинозал, где нам прокрутили на белом гигантском листе что-то вроде кино. Я вдруг ощутил себя ребенком, способном не думать о будущем, а радоваться одному мгновенью. Для Севки это был чудесный заколдованный мир за Краем. А Крис просто сиял счастьем...

Прошло две недели. Мальчишки носились целыми днями по своим делам, возвращались исцарапанные, усталые и довольные. Сейчас они совершенно не походили на суровых воинов. Я же устал от растительной жизни и одиночества. Единственно, что мне нравилось - это часами наблюдать через стекла картины лагерной жизни. Они никогда не повторялись, и я даже приметил нескольких ребятишек, выучил их имена и характеры... Но однажды приехали автобусы и лагерь опустел. Смена закончилась. Лишь иногда под окнами проходил вечно пьяный старик сторож. Он был одинок в той жизни, а я в этой. Но у него хоть была водка...

На пятый день я с тоски вышел и присел на скамеечку у входа в корпус. И тут я снова увидел пьяного дядю Васю, как про себя я окрестил сторожа. Чуть покачиваясь, он шел ко мне. Я не сразу сообразил, что сейчас нас уже не разделяет стекло.

Он подошел и присел рядом, от него здорово разило перегаром.

- Выпьешь? - сторож вытащил из кормана початую бутылку. Я молча кивнул, взял бутылку и отпил несколько крупных глотков. Водка явно отдавала сивухой.

- Ты заходи вечерком, - сказал дядя Вася, - посидим, поболтаем, одному-то скучно. У меня камора в столовой, под лесницей. Часиков в семь и приходи... А ща я пойду, работы много... Я ж тута один за всех, мать их, без меня никуды. Пойду батареи продую, а то ночи уж холодный, мать их, топить пора...

На прощанье он опять протянул бытылку.

- Глотни-кось еще, а то с тоски загнешься. Мальчишки-то вернуться поздно, они до озера подались...

Я сделал пару глотков теплой, обжигающей жидкости и вернул бутылку. Старик засунул ее в карман и, сутулясь и раскачиваясь, побрел в сорону столовой.

Ровно в семь, изнывая от любопытства, я постучал в обшарпанную дверь каморы под лестницей.

- Заходь, заходь - послышался пьяновытый голос дяди Васи.

На грязном столе был порезан хлеб, стояла миска с солеными огурцами, бутылка водки. и стакан.

- Садися, - дядя Вася согнал со скамейки толстого рыжего кота. Я уселся напротив него.

Он нацедил мне полстакана водки. Я выпил и зажевал вялым огурчиком, сильно отдававшим бочкой.

- Ладноти, - сказал он, - за знакомство, значит. Тебя как обзывать-то?

- Айзек...

- Ну, а меня Василием. Ребятишки дядей Васей кличуть...

Старик налил себе в тот же стакан, выпил и довольно крякнул.

- За внучка моего спасибочки, значить, выручил ты меня...

- За какого внучка?

- Ну за Криску, вот ведь имечко-то дали. Один он у меня, значить... Покалечили только его, как теперь-то... Пока малец ладно, а потом... без рук, почитай, инвалид...

Вихрь мыслей пронесся у меня в голове. Я посмотрел в его подслеповатые, красные от пьянства глазки.

- Ну че зыркаешь-то? Ты пей давай, посуду освобождай...

Я выпил и в голове у меня началась карусель.

- Ну, поди спросить чего хочешь? Спрашивай, когда еще поболтать-то довется...

- Скажите, это что за место?

- Так для Криски построил. Тута он и вырос. Ведь, поди, что лучше такого лагеря для ребенка, мать ить...

- А вы кто?

- Кто, кто... Сам уж, поди понял, кто... Давай-ка еще, матьить...

- Вы... БИЦ?

- Ну, хошь и так кличь, мне-то что, - сказал старик, нацеживая еще полстакана ужасной жидкости.

- А почему в таком виде?

- А в каком виде ты бы хотел меня видеть, матьить, в виде слона с розовыми бантиками?

- Зачем меня позвали?

- Сам-то небось уж сразумел ведь, поди не дурак.

- Ну, наверно.

- Так излагай, мать ить.

Я ощутил себя как на экзамене. Ну еще бы, разговаривать с творцом игрового мира, считай что с господом богом побеседовать.

- Ну, я так понял. Вы создали Неслышных, тайный орден, который... - мысли сбивались в моей голове, язык запинался. Я попытался выстроить все то, что обдумывал каждый день. В Игре, в дороге и здесь, сидя у окна и наблюдая иллюзорную жизнь пионерского лагеря:

- В общем-то люди создали Игру, чтобы выплескивать все то зло, что в обычной жизни приходится в себе подавлять. Игра служит мощным стбилизирующим фактором нашей цивилизации. Для Игроков нет правил, нет морали. Здесь можно совершить любое, самое жуткое преступление совершенно безнаказанно. Но создатели не учли одного, что для БИЦа это мучительно больно, ведь каждый убитый, каждый замученный - частичка его самого. И тогда БИЦ создал орден Неслышных. Борцов с самой сутью Игры, борцов со злом и жестокостью. А зачем Вам я? Вы выдергивали меня, чтобы я помогал Вам, это понятно. А теперь? Хотите, чтобы я возглавил революцию? Я уже был здорово пьян, и логично излагать мысли не получалось. - Еще будешь? Я помотал головой. - А я накачу... - Так что от меня хотите-то? Революционной борьбы? Переворота? - Хорошо пошло, мать ить. Он сжевал пол огурца.

- Эк хватил-то - революция... Ты вона Криску спаси, он же как внучок мне. Сведи его к вашим дохтурам, там пускай его лазерами пооперируют, руки починят...

- Но как же... Ведь он же психокарман, персонаж...

- Слова-то умные вспомнил. Человеки они. Это ваши тама пущай словами такими кидают... Ладноть, поговорили и будя, мне еще в котельной печь править надо. А то ведь померзнете, поди... Да и пацаны возвернуться сча, иди уж встречай. Не смотри, что без тебя бегають, ты им нужон...

- Да как мне их к нам отвести?

- Ну, это уж сам. К северу-то Игра кончается, здесь километров десять, и все. Где город брошеный... Криска знает... Ну, иди уж.

Я встал и на заплетающихся ногах пошел к двери.

- Да вот, еще. Нет никакого ордена этих-то, Неслышных...

И старик подмигнул мне слезящимся глазом.

Я с трудом доплелся до комнаты, упал в койку и моментально отрубился.

Пробудился поздно, на улице была ночь. Мальчишки уже были дома и играли железной дорогой, которую называли змейками. По- моему, они не понимали, что это такое.

- Мы тебе там ужин из столовки притащили. Только остыл уже, - Севка судорожно нажимал кнопки, переключающие стрелки.

- Крис, ты дядю Васю знаешь?

- Алкаша-то?

- Да.

- Видел. А где ты выпивку достал? Разит от тебя...

- А говорил с ним?

- Как с ним говорить, если он только за стеклом?

- Я с ним пил...

Крис посмотрел на меня как на полного идиота.

- Ты бы проспался, а то еще и не такое померещится... <>Севка залез в холодильник и вытащил две бутылки водки, одна была почти пустая. <>- Вот он чего пил... Мы с тобой вчера притащили, еще думали, что это за дрянь...

- Слушай, ты вообще думаешь, что делаешь? - Крис выговаривал мне как пятилетнему, - это же из пустого города, вдруг там яд или еще что?

И память послушно нарисовала забытое - как полез в холодильник и нашел бутлки с зелеными этикетками, как с тоски наглотался горькой вонючей жидкости, от которой потом сильно мутило...